Москва слезам не верит [сборник] - Данил Лукич Мордовцев

— Душечка! Оленушка! Ох, господи! Она умерла! — с ужасом вскричал он, опуская на траву тело девушки.

— Кто умер! Ах! — раздался сзади чей-то испуганный голос.

Иренеюшка вздрогнул, перед ним стоял Спиря юродивый, бледный, испуганный.

— Что это! Это ты ее! — вскрикнул он не своим голосом. — Что ты с нею сделал?

— Это не я… нет, убей меня Бог, не я… она сама… она высоко качалась…

— Упала? Убилась?

— Нет… сомлела…

Юноша приблизил свое лицо к самому лицу девушки, ломая руки.

— Оленушка! Оленушка!

— Ты убил ее, окаянный, — хрипло проговорил юродивый, становясь на колени. — Ты убил ее!

— Нету, нет… я сама…

Это Оленушка: она открыла глаза и, встретив взгляд наклонившегося к ней Иренеюшки, обвилась руками вокруг его шеи…

— Это не ты, не ты, я сама… Мне ничево, милый мой! Княжич!

Приподнявшись немного, она увидела юродивого.

— Дедушка! Миленький! Не сердись, я не убилась… он, он ничевошеньки не виноват…

Юродивый быстро перекрестил ее, но, увидав ленту в косе у Иренеюшки, невольно улыбнулся и покачал головой.

— Ах вы, дурачки мои, дурачки, и сердиться-ту на вас нельзя… как есть дети, — пробормотал он и махнул рукой.

Между тем из окна поварни за всем этим давно наблюдали два черных, блестящих глаза. Лицо наблюдавшего подергивалось злорадною улыбкой, а красные мясистые губы шептали: «А! Умеешь целоваться… да еще как, взасос! Ишь смирена, недотрога! А тут, чу, «миленькой, душечка, братец», то-то!.. Уж жив не буду, а достану тебя, кралю: будешь моя…»

XIV. «А ВСЕ ИЗ-ЗА ПУЧЕГЛАЗОЙ»

Инок Феоктист, или, попросту, чернец Феклиска, давно был одержим бесом Фармагеем, как выражался архимандрит Никанор. Бес этот не давал ему покоя, постоянно развертывая перед его мысленными очами соблазнительные картины то в образе толстотелых баб-кемлянок, то в образе самой Вавилкиной понадейки, тоже бабы сдобной, как папушник, то, наконец, в виде беленькой и пухленькой Оленушки, что цыпочкой семенила ножками в малиновых черевичках по самой, кажись, по душе Феклискиной. И прежде Оленушкин образ не давал ни спать, ни молиться Феклиске: так и стояла она у него поперек сердца чернецкого. Но еще, когда можно было вырваться из скучной обители в Кемской, Феклискино горе было с полагоря: заберется, бывало, удалой горюй черноризец в посад на государево кружало, маханет свою распостылую скуфеюшку под лавочку, тряханет своими «чесными власами», миганет своими буркалами бесстыжими бабе прелестнице, подопрется фертом в боки и, чувствуя в себе «криле яко голубине» и «юность яко орлю», саданет по кружалу с приговором, «по складам»:

Буки-аз-ба,

Веди-аз-ва,

Глаголь-ах-га,

Добро-аз-да! —

так кемляне только ахают, а бес Фармагей, во образе целовальника, облизывается от удовольствия. Когда же настало сплошное сиденье, когда осада обложила монастырь на лето и на зиму и когда не только в Кемской, где бабьим духом пахнет, но и за ворота нельзя было показать носа, чтоб не наткнуться на проклятых «агарян»-стрельцов, Феклиска почувствовал себя окончательно в «сени смертной» и в «юдоли плача» и стал «яко лев рыкаяй, некий кого поглотити»: конечно, бабу.

И вот тут-то бес Фармагей указал ему на Оленушку. Феклис и сам давно на нее зарился. Еще как только появилась она в монастыре, вместе с матерью и в сопровождении аглицкой немки Амалеи Личардовны Простреловой и галанского немца Карлоуса Карлоусовича, Феклис уже начал подходцы делать к светлоглазой отроковице, но отроковица, по-видимому, не понимала его, не видела, как он «мережи запускал», а старая Неупокоиха очень хорошо видела, куда гнет черноризец, и держала ухо востро. Притом же самому Феклису казалось, что Оленушка слишком еще глупа и не знает, где раки зимуют. Но когда он из поварни увидал, как она с Иренеюшкой сама раков ловила под качелями, то решил во что бы то ни стало добиться своего. Но как добиться? Он об этом долго думал, раскидывал и так и сяк, пока не дошел до нового решения, и самого, казалось, верного.

Решение это стоило гибели монастырю.

Как некогда Троя погибла ради прекрасной Елены, так и «Соловецкому сиденью» приготовила трагический конец, сама того не ведая, Оленушка… Женская красота — великая сила: Она миром правит…

* * *

Все лето 1675 года стрельцы не уходили из-под стен монастыря, но и монастыря не брали: видно было по всему, что у них «рука не подымалась в своих», что стрелять в людей, и особенно в мирных и богомольных старичков, за то только, что они крестятся истово, по-старине, по-московски, как крестились и сами стрельцы и их жены, стрелять в таких людей казалось совсем богопротивным делом, и всякий раз, когда воевода вел их на приступ, стрельцы морщились или лениво почесывали затылки. Мещеринов видел это, видел бесполезность летних осад и пошел на хитрость… «Ну, — думал он, — я вам, бабиным сынам, покажу Кузькину мать: я вас доведу не мытьем, так катаньем. Теперь вам тепло, вольготно на солнышке порты да онучи сушить да с кемлянками возжаться, а как придет зима, не в ту дуду задудите: теперичушки уж не поведу вас в Сумской зимовать, на печи животы парить, зимуй здесятка… Захотите, ешь мухи, погреться в монастыре, тады и на вороп пойдете…»

И действительно, пришла осень, наступили холода, пошли заморозки, сиверко так по ночам, что кочи стали примерзать к берегам, а воевода не ведет стрельцов в Сумской: сыч сычом сидит в своей палатке из кошом да еще и печку себе чугунную измыслил.

— Ишь, чертова ладаница! — ворчал Кирша полуголова. — Ему тепло, дуй его горой с полугорьем, а каково нам!

Онучи к подошвам примерзают.

— Ну, ин в монастырь греться, — намекал Чертоус.

— И впрямь, братцы, с голоду да с холоду и Ивана Великого запалить так впору, — подтверждали стрельцы.

На эту безысходность положения и рассчитывал хитрый воевода. Он знал, что зимой, в суровые холода, когда птицы на лету замерзают, а дыхание превращается в иней, стрельцы волей-неволей захотят погреться в монастыре.

Перед Никольскими морозами воевода объявил стрельцам, что он в последний раз хочет вести их на вороп.

— Так ли, сяк ли, ребятушки, а погреться надоть, — пояснил он коварно, — а в монастыре, у старых чертей, у-у кака теплынь по-за печью!

Стрельцы принялись делать подкопы в мерзлой земле. Приходилось работать больше топорами да пешнями. До седьмого поту работали стрельцы да лаяли воеводу.

— Эх, вор-собака! Чтоб ему эдак-ту могилу собе копать.

— Ни дна б ему, ни покрышки!

— Без попа б ему, без ладану, без вечей, без савану!

Особенно шибко захотелось стрельцам попасть